Они освещали всё своей любовью...
В электричке холодно и по-зимнему неуютно. Пальто, куртки и шубы разных сортов и достоинств топорщатся на старых деревянных лавках вагона, видевшего, наверное, еще хрущевскую оттепель. Люди стараются сесть подальше от промерзлых металлических стен, кажущихся еще холоднее от оконных щелей. Ох, матушка Россия, ничто не может изменить твоей бесхозяйственности – ни демократия, ни новые рыночные отношения, ни даром обретенная собственность. Все изношено, залатано, топорно забито. Меняется только цена на билеты, уважая себя, она растет, как на дрожжах, увеличивая число «зайцев-бегунов».Я всегда с ужасом смотрю на толпу мальчишек и девчонок, скользящих по платформе, рискующих жизнью ради сохранения бесценных бумажек, именуемых деньгами. Замечаю, что все чаще встречаются люди средних лет, бегут даже беременные молодые женщины, спасая скудный семейный бюджет. При появлении контролеров быстро пустеет вагон, зато заметно гуще становится толпа на перроне, мелькающая за промерзшими окнами.
Втискиваюсь между двумя такими же усталыми, как и я, тетками моих лет, видимо, тоже с ночной смены. Почти сразу начинаем клевать носами, головы непроизвольно падают вниз, я приспосабливаю капюшон пальто на ребро спинки сиденья, так легче переносить усталость, давящую в виски, корежащую полусонный мозг, отдающуюся в ногах и позвоночнике.
Трогается электричка, становится еще холоднее, понимаю, что не смогу даже задремать. Тупо смотрю на сидящих пассажиров. Их нельзя было не заметить. курносая круглолицая юная женщина аппетитно жует резинку, серый вязаный берет сдвинулся на левое ухо, непослушные русые волосы разлетелись по лбу. Что-то неестественное таится в ее взгляде, сразу стало понятно, что она слепая. Рядом примостился юноша лет двадцати, тоже полуслепой, он гладит ее руки, стараясь согреть, обласкать, сжать в ладонях, защитить от промозглости вагона, он весь состоит из света, любви и заботы о спутнице. Обручальные колечки светятся на молодых пальчиках. Внезапно он соскочил с лавки, подбежал к табло для переговоров с машинистами и взволнованно зашептал в круглую решеточку: «Почему в вагоне так холодно? Почему вы не включаете отопление? Вы что, не понимаете, что едут женщины, дети?» Решетка молчит. Иначе и быть не могло. Какое дело едущим в тепле машинистам, что кто-то там мерзнет в вагоне? Не умрут, зато экономия какая, а может быть, и не экономия, а просто головотяпская неисправность системы отопления. Все по принципу: едем да и ладно. А то ведь и остановиться можем где-нибудь не доезжая до Алабино, вот тогда закукуете!
Юноша вернулся к жене; глядя мимо него, она радостно улыбается. Он положил голову ей на плечо и что-то долго-долго шептал, иногда приподнимая розовощекое лицо и заглядывая в ее голубые слепые глаза.
На душе стало теплее, они освещали все своей любовью, тем счастьем, которое они не могли да и не пытались скрыть от окружающих их усталых, издерганных недовольных жизнью людей. Мне стало стыдно за себя, за свое неумение ценить то сокровище, которое нам дал Бог: радость зрения света, солнца, этого огромного мира, полного лишений и страданий, не коснувшихся нас. У нас было все, кроме такой пронзительной и открытой любви, какая освещала этих, на первый взгляд, обделенных людей. Они почти не видели нас, серых, нахохлившихся, раздраженных. Они видели только друг друга и от этого были богаче и счастливее нас.
Абрамова Татьяна Ивановна
Источник: zhivoe-slovo.ru